Книги в электронном виде

Газданов Гайто / Вечер у Клер

л дружбу других людей, и тогда вдруг я ощутил ее до конца. Она становилась особенно дорога, когда появлялся призрак смерти или старости, когда многое, что было приобретено вместе, теперь вместе потеряно. Я думал: дружба - это значит: мы еще живы, а другие умерли. Помню, когда я учился в кадетском корпусе, у меня был товарищ Диков; мы дружили потому, что оба умели хорошо ходить на руках. Потом мы больше не встречались - так как меня взяли из корпуса. Я помнил о Дикове, как обо всех остальных, и никогда не думал о нем. Спустя много лет в Севастополе в жаркий день я увидел на кладбище деревянный крест и дощечку с надписью: "Здесь похоронен кадет Тимофеевского корпуса Диков, умерший от тифа". В тот момент я почувствовал, что потерял друга. Бог весть,

Газданов Гайто / Возвращение Будды

бой осторожности и заставляет нас иногда принимать меры, которые могут показаться слишком крутыми, но которых не всегда удается избежать. Именно так произошло с вами. Мы знаем, или во всяком случае хотим надеяться, что ваша вина меньше, чем это может показаться на первый взгляд. Будьте откровенны с нами, это и в ваших, и в наших интересах. По тому, как он говорил, было понятно, что он, конечно, гораздо опаснее первого следователя. Но я был почти рад этому: с ним можно было разговаривать другим языком. - Я понимаю ваше раздражение во время первого допроса, - продолжал он. - Произошла ошибка, чрезвычайно досадная: следователь, к которому вы попали, обычно ведет только самые простые дела, хотя неизменно стремится к вещам, явно превышающим его комп

Газданов Гайто / Пробуждение

по своей тишине и вечности, по величественному его спокойствию - на этот лес, на эти миллионы и миллионы листьев, на это соединение света, земли и деревьев. Он продолжал идти, углубляясь в лес. На далеком дереве куковала незримая кукушка. Ему казалось, что этот звук доходит до него из сна, не нарушая этой неправдоподобной густой тишины, так не похожей на печальное безмолвие его парижской квартиры, - этой тишины, в которой не было ни одного движения, кроме его медленных шагов. День был безветренный, листья не шевелились. Он вспомнил, что видел уже такие леса в те времена, когда был солдатом; но он был слишком занят тогда, и у него не было времени и возможности ощутить то, что он чувствовал теперь. Тогда была война, вопрос о том, ч

Газданов Гайто / Эвелина и ее друзья

ления началась эта потеря интереса к происходящему, которая со стороны должна бы казаться по меньшей мере преждевременной. То, что нас интересовало раньше и что должно было, казалось, сохранить свое значение при всех обстоятельствах, медленно уходило от нас, бледнея и удаляясь. Может быть, это следовало объяснить усталостью, которая незаметно все эти годы проникала в нас, заставляя нас вести какое-то отраженное существование, нечто похожее на механическую последовательность поступков, слов и суждений, которые заменили настоящую жизнь, ту, какую мы должны были бы вести, если бы все было нормально. Я с удивлением вспоминал, как еще не так давно я ночами сидел за книгами, в которых обсуждались те самые проблемы, которые теперь оставляли меня сов

Галихин Сергей / Рассказы

оценив животное взглядом. На его голос пришли дочка и жена. Мурлыка испуганно смотрела то на них, то по сторонам, не понимая, что происходит и кто эти люди. - Ой! Киска! - воскликнула девочка десяти лет и протянула к ней ручки. - Нравится? - спросил глава семейства. - О-о-очень... - пропел реб„нок, прижимаясь щекой к усатой кошачьей мордочке. Мама, прикрыв глаза, слегка кивнула головой. - Тогда бер„м, - заключил папа. - А у не„ колокольчик на шее, - сказала девочка. - Наверное, она убежала, - предположил папа. - Найд„тся хозяин - верн„м. Закрывшаяся дверь ножом полоснула по сердцу Василия. Одинокая слеза выступила в уголке правого глаза. Выход на чердак был закрыт на задвижку, но замка не было. Открываясь, решетчатая дверь не издала привычного скрип

Галич Александр / Верные друзья

, - сердито сдвинув брови, говорит Наталья Сергеевна, - но только не вам, Катюша! Странно получается: строится город животноводов, идет большое строительство, а хозяина настоящего, головы - нет. Нехода ваш без указания сверху чихнуть боится! Чуть что - ссылается на Москву, на Нестратова. - А Нестратов про нас и думать не думает, - печально заключает Катя. - Ну и нечего расстраиваться, - повторяет Сергей. - "Нечего", "нечего"! - вскипает неожиданно Катя. - Много ты понимаешь! - Да уж побольше тебя! - Ах, побольше меня? - Ну-ну-ну, бросьте ссориться, ребята, - улыбается Наталья Сергеевна. - А то уж и так по всей трассе идет про вас слава: не видятся - скучают, а видятся - ссорятся. Она поднимает с земли маленький чемоданчик, не

Галич Александр / Генеральная репетиция

, Аллея Победы... Видите, вон- в углу газетный киоск? Там я, между прочим, и купил эту открытку! Шварц. Вы были в Берлине? Вольф. Проездом. Шварц (восторженно). Честное слово, Мейер... Я вам, конечно, верю, но мне все время кажется, что вы врете! Это же сон - еврей из Тульчина идет по Берлину, по Аллее Победы! Вольф (улыбнулся). А как вам нравится Испания? Шварц (тряхнул головой). Про Испанию я даже говорить не хочу!.. Сокровище, Мейер! Они очень странные люди, эти испанцы. Обычно они снимают одну Альгамбру... Какую открытку ни возьми - Альгамбра, и снова Альгамбра, и нох-а-мул Альгамбра... А тут - Барселона, Кордова - сокровище! (Шварц перелистывает альбом, неожиданно замирает, тихо вскрикивает.) Боже мой! Вольф. Что случилос

Галич Александр / Матросская тишина

у). Ты кланяйся ей... Если увидишь. (Быстро взглянула на Давида и засмеялась.) А что из дома пишут? Давид (скривился). Да ну!.. Пишут. Xана. Скучаешь? Давид. Нет. Xана. А я скучаю. Очень хочется поехать туда... Не жить, нет! Мне бы только пройтись по Рыбаковой балке, под акацией пашей посидеть, поглядеть, какие все стали... В дверь стучат. Чернышов. Стучат. Давид! Давид. Разве?.. Ну - кто там - не заперто! Отворяется дверь, и входит Абрам Ильич Шварц. Он в длинном черном пальто. В старомодной касторовой шляпе. В руках чемодан, картонки н пакеты. Он останавливается на пороге, взволнованно и чуть виновато улыбаясь. Шварц. Здравствуйте, дети мои! Шолом-алейхем! Давид (испуганно крикнул). Кто?! Хан

Гальего Рубен Давид / Черным по белому

свой учебник, мы радовались, что она еще не уходит, и не сомневались, что Генка решит все ее задачи. Она читала долго, а потом Генка велел ей сесть за стол и писать. -- Но ты же не видишь, что я пишу! -- Но ты видишь? -- Вижу. -- Ну и пиши. Он продиктовал ей решения всех ее задач и замолчал. -- А можно я с ответом сверю? Тут у меня ответы выписаны. -- Сверяй. -- Все сошлось! Но как ты это? Не глядя в тетрадку. Ты ведь такой маленький! Генка весил килограммов десять. Кроме того, что он не мог ходить, у него что-то еще было с щитовидкой, он не рос. Обычно его накрывали до подбородка одеялом, и из-под одеяла выглядывало личико восьмилетнего мальчика. Впрочем, это было и к лучшему. Его иногда выносили на улицу. Мы с Вас

Гамсун Кнут / Голод

а мне. Эта комната вовсе не для меня; здесь такие простенькие зеленые занавески на окнах, а в стены вбито так мало гвоздей и некуда вешать одежду. Качалка в углу, по сути дела, лишь пародия, жалкое подобие качалки, смех, да и только. Кроме того, она слишком низка для взрослого и до такой степени узка, что из нее приходится самого себя вытаскивать, словно ногу из тесного сапога. Одним словом, эта комната не для умственной работы, и я не хотел здесь оставаться. Ни в коем случае не хотел! Слишком долго я молчал, терпел и томился в этой каморке. Окрыленный надеждой и радостью, все еще полный мыслей о замечательном сочинении, которое я то и дело вытаскивал из кармана и перечитывал, я решил, не теряя времени, собирать вещи. Я достал узелок -

Гамсун Кнут / Под осенней звездой

, иногда я выпиваю. Есть да не пить - ведь это же тоска смертная. Давай поищем усадьбу, где есть пианино. Я смекнул: "Если есть пианино, значит, усадьба богатая, там будет, чем поживиться". Такую усадьбу мы нашли под вечер. Фалькенберг надел мое городское платье и велел мне нести мешок, а сам шел налегке, будто гулял. Он отправился прямо в комнаты с парадного крыльца и пробыл там довольно долго, потом вышел и сказал, что будет настраивать пианино. - Что будешь? - Тише ты, - сказал Фалькенберг. - Я не люблю хвастать, но мне приходилось уже делать такую работу. И когда он достал из мешка ключ для настройки, я понял, что он не шутит. Мне он велел дожидаться где-нибудь неподалеку, покуда он меня не позовет. Коротая вре

Гамсун Кнут / Странник играет под сурдинку

ка навсегда покидала усадьбу. Как мало я тогда понимал! Мое восприятие страдало, должно быть, каким-то изъяном. Дальнейшие события заставили меня снова изменить мнение - ах, до чего же трудно разобраться в людях! Так я понял, что фру Фалькенберг не лукавила, искренне ревновала мужа, а вовсе не притворялась, чтобы на свободе обделывать свои делишки. Совсем напротив. Но зато она ни на секунду не поверила, будто муж ее питает какие-то чувства к горничной. Вот это была с ее стороны военная хитрость: когда дело пошло всерьез, она готова была ухватиться за любое средство. Тогда на кухне она покраснела, что правда, то правда, но это была невольная краска, ее не могли не возмутить неподобающие речи мужа, только и всего. Настоящей ревности тут не