Книги в электронном виде

Лесков Николай Семенович / Чёртовы куклы

домой, Марчелла. Пойдём, я провожу тебя. - Благодарю, - отвечала Марчелла и пошла с ним рядом, но, пройдя недалеко по каменистой дороге, остановилась и сказала: - Меня покидают силы. - Отдохнём. Они сели. До них долетали звуки пьяных песен. - Как они противно поют! - уронила Марчелла. - Да, - отвечал Мак. - Он пропадёт? - Не знаю, да и ты не можешь этого знать. - Моё сердце это знает. - Твоё сердце и здесь его не спасало. - Ах да, добрый Мак, не спасало. - Что же будем делать? - Жалей его вместе со мною! И она братски поцеловала Мака. А там все ещё пели. Такого взрыва восторженных чувств друзья не видали давно, и, что всего лучше, их пированье, начатое с аффектацией и

Лесков Николай Семенович / Леди макбет мценского уезда

ки. Сергей ничего ей не ответил. Губы Сергея дрожали, и самого его била лихорадка. У Катерины Львовны только уста были холодны. Через два дня у Сергея на руках явились большие мозоли от лома и тяжелого заступа; зато уж Зиновий Борисыч в своем погребке был так хорошо прибран, что без помощи его вдовы или ее любовника не отыскать бы его никому до общего воскресения. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Сергей ходил, замотав горло пунсовым платком, и жаловался, что у него что-то завалило горло. Между тем, прежде чем у Сергея зажили метины, положенные зубами Зиновия Борисыча, мужа Катерины Львовны хватились. Сам Сергей еще чаще прочих начал про него поговаривать. Присядет вечерком с молодцами на лавку около калитки и заведет: "Чтой-то, однак

Лесков Николай Семенович / Старые годы в селе плодомасове

юди - и те, чьи свидетельства могли иметь вес и значение, и те, чьи показания не могли иметь ни значения, ни веса. - Участь, вас ожидающая теперь, печальна, но неизбежна, - сказал губернатор растерявшемуся Плодомасову. В коридоре за дверью звякнули неосторожно опущенные кем-то из рук кандалы. Плодомасов закрыл лицо руками, зарыдал и, упав на колени, просил одной милости - проститься с женою. Он видел, что его никто не жалеет, никто не любит, и сердце влекло его к этому полуребенку, долю которого он так жестоко разбил и исковеркал, посмеявшись над ее чувствами и ее свободой. Ему показалось, что она, и одна она, простит его, и он не ошибся. Ее одно имя пришло ему на память, когда позвякивающие за дверью цепи заставляли просить и

Лесков Николай Семенович / Детские годы

у или светскому критику. Вот свет! вот его первое наитие, неизвестно откуда забравшееся в нашу телегу, и тут же рядом несостоятельность его законов перед шепотом жгучих сил доброй молодости. - Да, - заговорили мы, - мы все согласны, Волосатин скотинка: он очень форсит, обидел нас, но все-таки он наш товарищ, и мы дурно сделаем, если пренебрежем его приглашением. Он один виноват; а мы, если не пойдем, - мы покажем, что и мы сами невежи и не знаем, как должно, светских приличий. Приняв приглашение, надо идти. - Мы оскорбим его отца, который нас звал и который, может быть, очень заслуженный человек. - Какой черт "заслуженный"! просто какой-нибудь приказный. - Но мы теперь и сами пр... То есть мы все теперь статские, - отвечали мы

Лесков Николай Семенович / На краю света

его на двор овчий пустит. - Ну, - говорю, - хорошо; в катехизаторы ты, брат Кириак, совсем не годишься, а в крестители ты, хоть и еретичествуешь немножко, однако пригоден, и как себе хочешь, а я тебе снаряжу крестить. Но Кириак ужасно взволновался и расстроился. - Помилуй, - говорит, - владыко: к чему тебе меня нудить? Да запретит тебе Христос это сделать! И ничего из этого не последует, ничего, ничего и ничего! - Отчего же это так? - Так; потому что сия дверь для нас затворена. - Кто же ее затворил? - А тот, который имеет ключ Давидов: "Отверзаяй и никтоже отворит, затворяяй и никтоже отверзет". Или ты Апокалипсис позабыл? - Кириак, - говорю, - многия книги безумным тя творят. - Нет, владыко, я не безумен,

Лесков Николай Семенович / Русское тайнобрачие

вой нюх на это есть. Дела по делам будто ничего, а своим верхним чутьем поведешь - и другое слышишь. Так и тут: бумажонки тощие, и людцы маленькие, и что-то не порядком отдает, да опять, самое главное, и дворник не ручается. Подумал я, подумал: есть что-то сомнительное, а они еще и заплатить-то как следует не могут, и отказал. Свернул бумажки в его же конверт, подлепил клейком и отдал сторожу. - Как придет, - говорю, - этот господин, - скажи ему, что, мол, батюшка уехали, и бумаги отдай. А вперед, мол, просили не приходить. Так и сделалось, тот его отправил и еще в полезном разговоре узнал, что и авантаж от него мы потеряли самый незначительный: тридцатью рублями всего хотел осчастливить. Я рукою на это махнул и позабыл. Но господин этот, жени

Лесков Николай Семенович / Шерамур

за границу. - Из-за этого? - Нет; поп подбавил: когда графиня его позвала сочинять, что нигилисты в дом врываются и чтобы скорее становой приезжал, поп что-то приписал, будто я не признаю: "почему сие важно в-пятых?" Фельдшер это узнал и говорит мне: что это такое - "почему сие важно в-пятых?" Я говорю: "Не знаю". "Может быть, это чего вышнего касается? Вам теперь лучше бежать". Я и побежал. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Как он бежал? - Это тоже интересно. - Пешком, - говорит, - до самой Москвы пер, даже на подметках мозоли стали. Пошел к живописцу, чтобы сказать, что пять рублей не принес, а ухожу, а он совсем умирает, - с кровати не вставал; выслушал, что было, и хотел смеяться, но помянул и из-под подушки двадцать рублей дал

Лесков Николай Семенович / Чертогон

Лесков Николай Семенович / Белый орел

Лесков Николай Семенович / Пламенная патриотка

Лесков Николай Семенович / Антука

все, что надо было по делу, а потом я ему рассказал и о том, что слышал в корчме, и спрашиваю его: "неужто всему этому можно верить?" Он же мне отвечает: - А черт их разберет! Да и зачем это нужно им верить или не верить? - Чтобы уяснить себе: коего духа эти люди? - Ну, вот пустяки! - Как! Дух - пустяки? - Да, разумеется, пустяки. Где теперь духа искать! Смотрите, пожалуйста, где хотите - на всех людских лицах ничего ясного не стало видно. Все какие-то тусклые шершаки, точно волки травленые: шерсть клоками, морды скаленые, глаза спаленые, уши дерганые, хвосты терханые, гачи рваные, а бока драные - только всего и целого остается, что зубы смоленые, да первая родимая шкура не выворочена. А вы в этаких-то отрепках хотите

Лесков Николай Семенович / Колыванский муж

. К беседам такого рода мы возвращались, бывало, не раз. Часто, как усядемся у лампы, они с работою, а я начну читать для них французскую или немецкую книжку, так разговор незаметно опять и свернем на эти "ужасные сердца и противные вкусы". И смотришь - опять я уже, как оный венецианский мавр, рассказываю что-то, а они слушают, бабушка тихонько посвистывает носом и спит, баронесса слушает и изредка покачивает головою, а девушки опустят руки с работой и смотрят в глаза мне: Лина с снисходительным состраданием, а Аврора с затаенным гневом. Так мы достигли одного вечера ранней весною, когда "наша бабушка" один раз, по обыкновению, уснула в своем кресле и более не проснулась. Мы ее хоронили очень для меня памятным образом. Может ли что-нибудь