Книги в электронном виде

Федоровский Евгений / Свежий ветер с океана

етеоролога или гидролога. Был на полярке и еще один человек, который в отличие от всех занятых людей не был обременен постоянными обязанностями, - это двухлетний сын Ложкиных Игорь. Впрочем, маленький полярник делал даже слишком многое. Например, разливал суп на белоснежную скатерть в кают-компании, таскал собак на кухню, вбивал гвозди в пол, если находил молоток, мазал валенки ваксой, оставлял размашистые росписи в забытой кем-то книге. В свободное от вахт время люди были предоставлены сами себе. Могли читать, писать, благо каждый жил в отдельной комнате, идти на охоту, ловить песцов, готовить капканы или мастерить аэросани. Общность внерабочих занятий и увлечений дробила коллектив на маленькие ячейки. Олег Кривицкий и приб

Федосеев Григорий / Мы идем по Восточному Саяну

- Они, наверное, забыли, что Павел Назарович уже не тот, что был прежде. Куда мне, старику, в Саяны идти? Ноги ненадежные, заболею -- беды наживете. Не пойду! А кроме того, ведь у меня колхозные жеребцы, как их оставить? Нет! Не могу и не пойду... -- упрямился старик. Но он пошел. Ночью, когда вся деревня спала, в избе Зудова горел огонек. По моей просьбе Павел Назарович чертил план той части Саяна, куда мы собирались идти и где ему приходилось бывать. По мере того, как на листе бумаги появлялись реки, озера, перевалы, старик говорил мне о звериных тропах, о тайге, о порогах, пересыпая свое повествование небольшими рассказами из охотничьей жизни. Его жена, добрая, покорная старушка, с непонятной для меня тревогой прислушивалась к нашему

Федосеев Григорий / Последний костер

дежд на хорошую погоду. Но без этой палатки на вершине гольца, без непогожих и бессонных ночей, без пшенной каши и рододендронового чая -- без всего этого они, наверное, не мыслят свою жизнь. Последний раз смотрю на палатку, приютившуюся на краю жуткого провала, на узлы веревочных оттяжек, на скалу, где углем написано преждевременное оповещение о гибели астрономов. И в памяти проносятся, как кинокадры, переживания прошлой ночи, вой холодного бурана, работа на гольце, проклятья Ивана Ивановича. Мне как-то даже обидно, что ни он, ни Аля не вспомнили, не заговорили про эти злоключения -- это были будни астрономов. Пора уходить и нам. Улукиткан уже стоит, готовый в дорогу, с посохом в руке, с котомкой и берданой за плечами. Быстро собираюсь. На спине

Федосеев Григорий / Смерть меня подождет

, не поймать ли ее? -- сказал один из рабочих, глядя в темноту. Все повернулись. В тридцати метрах от нас стоял большой пес. Он вытягивал к нам голову, нюхая воздух, и, видимо, уловив знакомый запах, добродушно завилял хвостом. -- Да ведь это Казбек! Я подбросил в костер охапку мелкого сушника. Пламя вспыхнуло, и в поредевшей темноте позади собаки показался Трофим. Он подошел к костру, окинул всех усталым взглядом. -- Здравствуйте! Хотел искать вас в степи, да вот палатки увидел и пришел. Мы молча осматривали друг друга. На лице Трофима лежала немая печать пережитого несчастья. Он стоял перед нами доверчивый и близкий... Была полночь. В палатке давно погасили свечи. Вдруг я почувствовал чье-то прикосновение.

Федосеев Григорий / Тропою испытаний

ого хозяйственного инвентаря; пил, топоров, мешков, веревок, подпильников... Мы брали с собою также трехмесячный запас продовольствия: муки, сахара, масла, сгущенного молока, макарон, круп, чая. Мясных консервов в свои запасы не включали, предпочитая свежую рыбу и мясо, добытые в тайге. Личные вещи были упакованы в потки -- вьючные оленьи сумы. Чего только в них не было! Как обычно, я взял с собою два фотоаппарата -- широкопленочный и "Киев" -- с полным комплектом светофильтров и объективов; запас цветной и черно-белой пленки; спиннинговую катушку, железные коробки с блеснами, шнурами и всякой мелочью, необходимой рыболову; патроны, кожаную сумочку с варом, шилом, иголками, нитками; пикульки, манки для приманивания птиц и многое другое, нуж

Федосеев Григорий / Злой дух Ямбуя

но я не раз восхищался уменьем детей кочевников пускать стрелы. Что говорить -- мастера! Битык уверенно готовится к состязанию -- он явно опытный противник. И хотя на моей стороне все преимущества, мальчишка надеется выйти победителем. Наконец-то все готово. Женщины бросили работу, собрались у костра. Весело переговариваются. Все, конечно, на стороне Битыка. Я же был рад, что таким образом мне удастся сблизиться с этой чумазой детворой и в душе благодарил Битыка за то, что он затеял такую игру. Я действительно был убежден, что это всего лишь игра, рассчитанная не больше как на потеху. Парнишка заметно волнуется. Глазенки быстрые, как у мыши. Окончательно осмелев, он берет меня за руку, уводит к противоположному краю поляны, примерно на пят

Фолкнер Уильям / Медведь

ибанувшую в нос густым духом немытого Бунова тела и его мокрой охотничьей одежи, - и спавший на спине Бун захлебнулся храпом, проснулся, рядом с ним приподнял голову Лев, глянул на них из своих холодных, дремотных желтых глаз. - Брось, Бун, - сказал Маккаслин. - Псу здесь не место. Ему же утром гнать Старого Бена. А он разве что скунса сможет еще учуять, если целую ночь продышит твоим запахом. - Мне мой запах пока не мешает, - сказал Бун. - А хоть бы и мешал, - сказал майор де Спейн. - От тебя чутья не требуется. Уведи пса. Пусти его под дом, к остальным собакам. Бун сказал, подымаясь: - Да он убьет на месте первую, которая чихнет на него, или зевнет, или ненароком заденет. - Не волнуйся, - сказал майор де Спейн. - Никто из них и

Фолкнер Уильям / Осквернитель праха

ило на секунду его внимание) и констебль - их двое, а один только господь бог может сосчитать, сколько там этих Гаури, Инграмов и Уоркиттов, а если Эдмондс еще чем-нибудь занят, ужинает, или читает газету, или считает деньги, то констебль совсем один, хотя и с ружьем; но ведь он-то свободен, какое ему дело, и почти не колеблясь он дошел до угла, чтобы повернуть домой, и, только когда увидел, какое еще солнце на улице и что день еще далеко не на исходе, он повернул и зашагал назад и вдруг вспомнил, почему, собственно, он не пошел прямо через Площадь, теперь уже почти пустую, к наружной лестнице, ведущей в контору. Хотя, конечно, нет никаких оснований предполагать, что дядя засидится в конторе так поздно в субботу, но по крайней мере, хоть пока иде

Хейли Артур / Аэропорт

этой службы в городских отделениях достается, наверно, еще больше, чем тем, кто работает здесь, в аэропорту. С тех пор как начался буран, им пришлось оповестить по телефону несколько тысяч пассажиров о задержках и изменении расписания. Заниматься этим никто не любит, поскольку подобные звонки неизменно вызывают раздражение и нередко кончаются перепалкой. Такое впечатление, будто задержка вылета или прилета вдруг пробуждает дремлющий в человеке инстинкт дикаря. Мужчина ни с того ни с сего обрушивает на незнакомую женщину поток оскорблений - даже люди, обычно вежливые и мягкие, становятся язвительными и грубят. Хуже всего почему-то иметь дело с теми, кто летит в Нью-Йорк. Сотрудники отказывались предупреждать по телефону пассажиров на Нью-Йорк о новых

Хольбайн В. / Дети капитана Немо

вное. Он опустил глаза на заваленный бумагами письменный стол. Майк попытался заглянуть в них и разглядеть, что там написано. Большинство листов были заполнены мелким неразборчивым почерком. Кроме текста там стояло множество сложных формул и уравнений. Некоторые листы имели рисунок и, очевидно, служили навигационными картами. - К сожалению, толку от этих бумаг никакого, - помолчав, продолжал Винтерфельд и глубоко вздохнул. - Твой отец их, наверное, зашифровал, и ты знаешь шифр. Понимаешь теперь, чего я хочу? - Да, - ответил Майк. - Но должен вас разочаровать. Я ничего не знаю о шифре. Он взял один из листов, внимательно рассмотрел его и с трудом подавил улыбку. Действительно, запись казалась зашифрованной - но только казалась. Она был

Чичков Борис / Тайна священого колодца

тропические деревья, с которых свисают неведомые плоды. И бирюзовое море... И где-то на горизонте, как точки, три родных корабля... Жрецы хватают своими цепкими руками первого испанца и кладут его спиной на округлый камень. Грудь выгнута. Старший жрец выхватывает из-под мантии обсидиановый нож и ловко наносит удар чуть ниже левого соска, под ребро, и тут же запускает в рану руку и вырывает трепещущее сердце. Жрец трет им лицо идола, а затем бросает сердце к его ногам. Индейцы, стоящие внизу у пирамиды, начинают торжественный пляс. Они размахивают луками и стрелами и радостно кричат. Они клянутся богу войны, что всегда будут храбрыми, всегда будут захватывать пленных и поить их кровью бога. "Калачуни! Калачуни!" - пронзительно кричат индейцы

Шишков Вячеслав / Угрюм-река

Чисас, чисас, - прощебетала девушка, провела под носом указательным пальцем и медлила уходить - загляделась на Прохора. - Адин нога здэсь, другой там... Марш! - крикнул Ибрагим в шутку, но девица опрометью в дверь. - Цх! Трусим?.. Ничего. Ну, вставай, Прошка, пора. Сухарь дорогу делать будем, шитик конопатить будем. Через неделю плыть: вода уйдет. Прохору лень подыматься: укрытый буркой, он лежал на чистом крашеном полу и рассматривал комнату зажиточного мужика-таежника. Дверь, расписанная немудрой кистью прохожего бродяги, вся в зайчиках утреннего солнца. Семь ружей на стене: малопулька, турка, медвежиное, централка, три кремневых самодельных, в углу рогатина-пальма, вдоль стен - кованные железом сундуки, покрытые тунгусскими ковриками из ол