Книги в электронном виде

Шаламов Варлам / Левый берег

равоверный товарищ. Военный. Грубоватый. - Теперь еще один вопрос. Психологически - самый важный. Только по совести. - Я везде отвечаю одинаково. - Ну, не сердитесь, маркиз Поза. - Мне кажется, вы смеетесь надо мной... - Нет, не смеюсь. Скажите мне откровенно, как Путна относился к Ворошилову? - Путна его ненавидел,- горячо выдохнул Миролюбов. - Вот мы и нашли решение, Валерий Андреевич. Здесь - не гипноз, не работа господина Орнальдо, не уколы, не медикаменты. Даже не угрозы, не выстойки на "конвейере". Это - холодный расчет обреченного. Последнее сражение Путны. Вы - пешка в такой игре, Валерий Андреевич. Помните, в "Полтаве"... "Утратить жизнь - и с нею честь. Врагов с собой на плаху весть".

Костер Шарль / Легенда об Уленшпигеле

? - удивилась Сооткин. - Мое слово свято, - отвечал Клаас. Сооткин понесла эту весть Катлине. Катлина обрадовалась и, не помня себя от счастья, воскликнула: - Ах он, благодетель! Спас он меня, горемычную. Господь его благословит, и дьявол его благословит, - промолвила она с дрожью в голосе, - если только это дьявол породил бедного моего ребенка - вон он шевелится у меня под сердцем. Сооткин родила мальчика, Катлина - девочку. Обоих понесли крестить как детей Клааса. Сын Сооткин был назван Гансом и скоро умер, дочь Катлины была названа Неле и выжила. Напиток жизни она пила из четырех сосудов: из двух сосудов у Катлины и из двух сосудов у Сооткин. Обе женщины ласково пререкались, кому из них кормить ребенка. Но Катлина вскоре вынуждена

Шарп Том / Флоузы

ачать работать в фирме "Сэндикот с партнером". - Великолепно, - сказал он, когда старый Флоуз закончил, - о лучшем я и мечтать не мог. - Я мог, - ответил Флоуз, напяливая ночную рубашку. - Чтобы избавиться от тебя, мне придется жениться на этой суке. - Какой суке? - удивился Локхарт. - Я думал... - На ее матери, дубина, - сказал Флоуз и опустился на колени. - О Всевышний, - возопил он, - ты ведаешь, что я девяносто лет страдаю от плотской нужды в женщине. Ниспошли мне в последние мои годы мир и успокоение. Яви великую милость, проведи меня путями праведными и дай знать, кто отец моего незаконнорожденного внука, чтобы мне хватило срока лупить эту скотину до тех пор, пока его жизнь не повиснет на ниточке. Аминь. На этой оптимистической ноте он забрался в постель и поту

Шахов Андрей / Как привыкнуть к Рождеству?

с ним не склеится, вмиг свои дурости позабудешь и на коленях ко мне приползешь! Регина одарила мать презрительным взглядом. - Плевала я на деньги твои! - сказала, будто плюнула. - Да и не твои они вовсе - все твое хваленое богатство папой заработано. Некоторое время Елена Антоновна, не мигая, смотрела на дочь, тщетно подыскивала достойный ответ-удар, потом отвернулась и, едва сдерживая слезы, стремительно вышла из гостиной. Зинаида Антоновна бросилась за ней: - Куда ты, Лена? Павел сунул в рот сигарету, взглянул на дядю. - Александр Мень, человек блестяще эрудированный, почему-то утверждал, что животные, в отличие от человека, никогда не убивают представителя своего вида. Так это чушь. Крысы, например... - Заткнись! - простонала Ре

Шебаршин Леонид / Рука Москвы: записки начальника советской разведки

стоит в медном ряду. Десятки молоточков выбивают замысловатые узоры на медных блюдах, стаканах, кувшинах, привычно чертит мастер рисунок - то же чеканил его отец, дед, прадед, его же будет выводить и сын до тех пор, пока сохранится спрос на медную посуду. Улочка переходит в улочку, товар сменяется товаром, и за каким-то поворотом резкий, всепроникающий запах сточной канавы, конюшни и отхожего места - так пахнут старые восточные города - вдруг смешивается с острым пряным ароматом. Стоят открытые мешки со всеми мыслимыми сортами перца - красного, черного, зеленого, в стручках, в горошке, молотого, тертого, здесь же деревянные лари с корицей, гвоздикой, диковинными, неизвестными нам специями, стеклянные банки с душистыми травами, и над

Шефнер Вадим / Сестра печали

явил Костя, -- и Чухна, и Шкилет -- оба недовольны... А тебе больно, Мымрик? -- Нет, теперь ничего. Колют все время. Уколы, понимаешь, Синявый... -- Ну это уж такое дело -- уколы, -- вмешался я. -- Это уж надо потерпеть. Терпи, Мымрик, атаманом будешь. Как всегда в трудные моменты жизни, мы в нашем этом разговоре звали друг друга по детдомовским кличкам, а не по именам, и Гришка охотно включился в эту игру. Но слишком уж обычен и естествен был его голос, слишком уж будничны интонации. Мне вдруг почудилось, что Гришка теперь много старше нас и знает то, чего мы не знаем. Мне стало казаться, что он подыгрывает нам, как ребятишкам, чтобы не огорчать вас, чтобы мы думали, будто все остается по-прежнему. -- Нас, Мымрик

Шиллер Фридрих / Коварство и любовь

лчание. (Обращаясь к вернувшейся Софи.) Правда ли, я слышала, что сгорел целый пограничный город и около четырехсот семей пошли по миру? (Звонит.) Софи. Как это вы вспомнили? В самом деле, так оно и было, и теперь большинство несчастных погорельцев пошли в кабалу к своим кредиторам или же мрут в герцогских серебряных рудниках. Слуга (входит). Что прикажете, миледи? Леди (отдает ему брильянты). Немедленно отнеси это в банк! Я приказываю сию же минуту обратить эти ценности в деньги и полученную сумму разделить между четырьмястами жителей, пострадавших от пожара. Софи. Миледи! Что вы делаете? Ведь это может навлечь на вас самое суровую опалу. Леди (гордо). Что же, я должна носить в волосах проклятие его страны? (Делает знак слуге, тот уходит.) Или ты

Шишин Евгений / Рассказы

ание об Ольге не перекрыло наваждения сна. Зоя непонарошку всполошилась, принялась оглядывать себя, искать красные преступные отметины следов от ночных поцелуев: ведь на днях ехать домой - Кубыкин заметит! Но даже когда пелена сновидения окончательно пала и обнаружилась действительность с зевающей на своей постели Ольгой, Зоя еще долго жила ночным забытьем: то облегченно усмехаясь: следов-то на теле нет, то с сожалением вздыхая: все это "невзаправду": И даже в ванной она еще раз оглядела себя, будто старалась найти маленькую улику для действительности: и легонько поглаживала перед зеркалом исцелованное, натерзанное плечо. Из письма Виктора: :А для того, Саня, чтобы быть элегантным и нравиться женщинам, мужчине и нужно-то три костюма и пятнадцать галстуков. Сочетание брюк

Шишкин Михаил / Взятие Измаила

оругался. Что-то непременно считал должным ей доказать. Оставил записку, мол, ты сама этого хотела, так на вот, получи. Повесился в комнате на крюке для люстры, а перед этим еще на столе навалил кучу. Все мстил кому-то. А кому мстил-то? Убирала-то я. Значит, мне и мстил. Значит, я чем-то ему жить не дала. Так вот все и мучаемся, так каждый каждому поперек горла и стоит - хоть вешайся! Хор: - И что мать? Истомин: - За ней, конечно, сразу послали. Хорошо я успела со стола убрать. Ее не нашли, где-то она не дома была, а когда прибежала, сына уже увезли. И вот она мне говорит - покажите, я хочу видеть, где это было. Беру ключ, веду ее туда, открываю. Она стоит, смотрит на крюк. Все стоит и стоит. Я уж думала, ей плохо, спрашиваю - с вами все в порядке? А она только головой

Шкворецкий Йозеф / Бас-саксофон

на барабане; однако, прежде чем уйти на Восток, они совершили проступок (все могло -- может -- стать преступлением); Лекса никогда потом не смог оправдаться, так что в конце концов вместо сочувствия он заработал клеветническое обвинение (от наших людей, так называемых наших): во время гейндрихиады расстреляли его отца, а на другой день после того, как об этом сообщили газеты (за сочувствие покушению на заместителя имперского протектора Рейнхарда Гейндриха были расстреляны), эти двое его встретили на площади -- на той, где за мной наблюдал господин Каня, а до этого господин Владыка, -- и неуклюже выразили ему сочувствие, пожав руку; от этого он никогда не отмылся (тело отца еще не остыло, а он публично беседует с немцами, только потому, чт

Вульф Шломо / Эпикруг

Вот это жизнь, ничего себе!" - крикнула Лена, сверкая счастливыми глазами. "From where had you go e here?" - блеснул Илья своим английским к восхищению жены и дочери. "Where I'm from? - понял водитель, без конца счастливо лучащийся белозубой улыбкой и обволакивающий Лену и Женю бархатным томным взглядом, - My family i from Morocco, if you lea e". "Марокканец", - горячо зашептала Лена, в ужасе глядя на веселого красавца. А тот как пушинки отнес к стойке гостиницы их вещи, с хохотом, похлопав Илью по плечу, отказался от чаевых и отбыл, помахивая издали рукой. Теплая ночь стояла над тихой душистой Хайфой. Человек у стойки быстро и молча, тоже улыбаясь, что-то выписал Илье и отдал ключи от номера. "Илья, позвони Хмельницкому, - вдруг ска

Шмуклер Юлия / Рассказы

ь: что им за утешение было, что они хорошие, русскими бы позволили стать! Отменили бы пункт пятый в паспорте, а они бы хоть завтра клятву дали -- жениться, замуж выходить -- только за русских, и детям и внукам завещать -- только за русских! В глубь, в мордву, в кривичи и дреговичи, в черемисы, в татарву -- уйти, ассимилироваться! Так нет же, отталкивали их кривичи. Не желали носатых. Термин такой ввели -- "национальная измена". И самых главных убийц обнаружили -- врачей. -- Ну, что ж, -- сказал папа, зачитав постановление о сионистской организации "Джойнт", запустившей щупальца в страны социалистического лагеря (словом каким себя назвали), о завербованных врачах-убийцах и молодой, но такой бдительной Лидии Тимашук, разоблачившей своих учителей,