Книги в электронном виде

Дюма Александр / Ночь во флоренции при алессандро медичи

ликанской партией, он вернулся в город с маркизом Чибо и Сельваджо Альдобрандини, этими двумя добровольными изгнанниками, дабы исполнить свое обещание поднять на борьбу всех еще оставшихся во Флоренции гвельфов. И вот только что, на наших глазах, для него оказались закрыты двери обоих домов, где он рассчитывал найти пристанище. Куда теперь он направится? Вождь партии не принадлежит только одному себе. Республиканцы окажутся обезглавлены, попадись Строцци в руки герцога Алессандро, ибо Строцци не просто их рука здесь, но и голова всему делу. Он пребывал в задумчивой сосредоточенности, когда ворота монастыря Санта Кроче отворились и пропустили монаха из ордена святого Доминика; держа путь домой, в монастырь Сан Марко, он перешел через площадь и направился прямо к виа

Дюма Александр / Охотник на водоплавающую дичь

л себя настолько требовательным, жадным и несговорчивым, что даже поссорился с братом-ризничим, делившим с ним комнату. Таким образом, он оказался на улице. Тогда скупец отправился в Хрюшатник и попросил у Жана Монпле разрешения ночевать в одном из закутков его фермы до тех пор, пока он не подыщет себе подходящего жилья; затем он осведомился у хозяина, не наймет ли тот его на несколько дней батрачить за еду. Жан Монпле, считавший Тома Ланго чуть беднее Иова, ответил, что если тот просит приюта на короткий срок, то он может поселиться либо в крытом амбаре, либо в пустующей хижине пастуха. Фермер также позволил просителю бесплатно питаться вместе с пахарями и пастухами. Разве можно было заставлять бедного калеку работать? Тома Ланго прожил в Хрюшатнике две недели

Дюма Александр / Олимпия клевская

новат, круглолиц и румян, а впечатление свирепой строгости, какое могли внушить любознательному физиономисту густейшие седеющие брови этого священника, тотчас же смягчалось нежно-голубым блеском глаз и прямодушием, запечатленным на полных губах. То было редкое явление - искушенный в поэзии эрудит, старомодный философ, изучавший Платона и Сократа не как нечто курьезное, а почитавший их как главных учителей и в своих трудах предоставлявший новым мрачным богословским доктринам лишь то ограниченное внимание, какое ученый-практик уделяет бесполезным теориям. Впрочем, он был добрым христианином, ревностным, но терпимым католиком, не склонным, в сущности, впадать в гнев по всякому поводу и в проповедях Боссюэ или кардинала де Ноайля видевшим лишь блистательные темы для латинск

Дюма Александр / Папаша горемыка

милости и состраданию Бога; все думали, что он лишился рассудка. Такое состояние мужа отвлекло Луизон от терзавших ее страданий; она попыталась утешить Франсуа самыми ласковыми словами, какие только знала. Впервые за двадцать лет рыбак оттолкнул женщину, которую он так нежно любил. Тогда несчастную мать осенило; она снова протянула мужу новорожденного младенца и посмотрела на Франсуа таким умоляющим взглядом, что его отчаянное исступление вмиг утихло, подобно тому как прекращается дождь, когда ветер разгоняет тучи. Рыбак прижал крошку к груди и до вечера держал ее на руках, оставаясь безмолвным и неподвижным; лишь крупные слезы текли по его щекам, падая на пеленки и личико ребенка. Эти слезы были первым крещением девочки, которой суждено сыграть немаловажную роль в

Дюма Александр / Парижане и провинциалы

о спокойствие, что некогда делало его равным богам. Подобно любовнику, который после измены несравненной любовницы замечает, что его страсть к ней остыла, г-н Пелюш с тревогой спрашивал себя, как и чем ему удастся заполнить пустоту, образовавшуюся в его существовании. Его самолюбие, которое двадцать лет непрерывных успехов немало укрепили и развили, помимо прочего, было жестоко оскорблено тем, что судьба будто встала на сторону Мадлена, заставив его самого склониться под тяжестью столь неожиданного несчастья. Это предательство Фортуны в то время, когда он нуждался в ее бесконечных милостях, чтобы поддержать пошатнувшуюся убежденность в своей правоте и разбить доводы противника, показалось ему ужасной несправедливостью судьбы. Поэтому, несмотря на настойчивые просьбы

Дюма Александр / Пьер де жиак

й говорите вы; мне было все равно, в чьих руках находилось Французское королевство: законных королей или короля-завоевателя, лишь бы рука Катрин опиралась на мою, лишь бы ее глаза взирали на меня с нежностью, лишь бы ее губы шептали мне: "Я люблю тебя! ..." Я стал ее супругом; вся моя жизнь сосредоточилась в этой женщине, отец мой; она была для меня счастьем и мукой, я принадлежал ей целиком; я был готов пожертвовать ради нее не только своим званием, своим состоянием, но жизнью, честью, вечным спасением. Отец мой! Эта женщина была мне неверна. Однажды я перехватил письмо; в нем назначалось свидание. Я не хотел верить своим глазам, я спрятался и увидел Катрин, выступавшую под руку со своим возлюбленным и не сводившую с него глаз. Я услыхал, как они сказали друг другу: "Я

Дюма Александр / Прусский террор

анником, провел двадцать два года среди своих новых сограждан, предпочтя их прежним. Величию нравов в Германии способствовал дух соревнования, благородного соперничества, когда-то существовавший между различными интеллектуальными центрами. Ныне он уничтожен тщеславием Гогенцоллернов, подменивших соревнование поощрением. Виланд, Лессинг, Гёте, Шиллер, Иффланд, Коцебу, Герстенберг, Грильпарцер, Гейнзе, Клопшток, Новалис, Штольберг, Фосс, Хебель, Пфеффель, Геллерт, Кернер, Уланд, Анастазиус Грюн, Ленау, Платен, Клаудиус, Гейне... Эти имена, которые вкратце представляют всю литературную славу Германии, одновременно являют собою самый торжественный и живой протест против прусского деспотизма. Если этому деспотизму суждено продолжаться, если ему удастся окончательно укреп

Дюма Александр / Робин гуд

жна твоя помощь. Какой-то злой человек сыграл с ним скверную шутку, пригвоздив стрелой кисть его руки к луку как раз тогда, когда сам он целился в оленя. Давай поскорее, моя дорогая Мэгги, а то он очень ослабел от потери крови. Ну, как ты, приятель? - добавил старик, обращаясь к раненому. - Ну-ну, держись, ты поправишься. Да подними голову, не поддавайся унынию, приободрись немного, черт возьми! Никто еще не умирал оттого, что ему продырявили руку. Раненый сидел согнувшись и втянув голову в плечи; лицо он все время отворачивал от хозяев, как будто не хотел, чтобы его видели. В эту минуту в дом вошел Робин и подбежал к отцу, чтобы помочь раненому, но, лишь взглянув на него, он тут же отошел в сторону и сделал знак Гилберту, что хочет поговорить с ним. - Отец, - сказа

Дюма Александр / Роман виолетты

га, кто тонул - исцелялся еще вернее. - Значит, ты говоришь, что такие женщины существуют? - И их немало. - Видишь ли... - Ты о чем? - Кажется, я припоминаю... - Вот как! Неужели ты уже столкнулась с подобным пристрастием? - Ладно, послушай, со мной это чуть не произошло. - Черт возьми! Как занятно, рассказывай. Она уселась мне на колени. - Представь себе, - начала она, - у госпожи Берюше есть одна знатная клиентка, все ее называют "госпожа графиня". Эта дама приезжает в богатом экипаже, запряженном двумя лошадьми, и со слугой-негром. Что бы она ни покупала - корсеты, пеньюары, панталоны, - ей всегда хочется, чтобы я сопровождала ее в примерочную. Поначалу она ничуть не выделяла меня, но мало-помалу стала предпочитать именно мои изделия. Доходило до смешного

Дюма Александр / Сальватор том 1-2.

Дюма Александр / Сальтеадор

душу короля божественным светом, увенчавшим твое чело! Надо полагать, молитва дона Иниго была услышана, ибо все увидели, как под натиском настойчивых уговоров Изабеллы бесстрастное лицо Фердинанда становилось все оживленнее; вот он кивнул головой в знак согласия и громко произнес: - Ну что ж, да будет исполнена воля любезной нашей Изабеллы! Придворные, ждавшие решения с тягостным чувством, облегченно вздохнули. - На коня, молодой человек! - приказал Фердинанд. - Поспешите к упрямцу Колумбу да передайте ему, что короли вынуждены уступить, раз не уступает он. - Так, значит, государыня? .. - вымолвил дон Иниго, которому не терпелось узнать о решении не только от короля, но и от королевы. - Мы согласны на все условия, - отвечала Изабелла. - И пусть ваш друг Колумб в

Дюма Александр / Сын каторжника

определенную роль в нашем повествовании. Правда, на протяжении семнадцати лет, через которые мы сейчас перескочили, его существование не представляло для нашего читателя интерес. Мы хотим рассказать о ребенке Милетты и Пьера Мана. Знали его, как и многих марсельцев, Мариус. Таким образом жители старого Марселя увековечивали память героя, освободившего их страну от нашествия кимвров, что являет собой трогательный пример, способный еще вызвать чувство восхищения утех, кого они называют французами. Итак, его звали Мариус. В тот период, какого мы в своем рассказе наконец достигли, он был в полном смысле слова красивым юношей, одним из тех, при встрече с кем женщины поднимают голову так же, как лошадь при звуке трубы. Мы предоставляем нашим читательницам право по их жела