Книги в электронном виде

Битов Андрей / Человек в пейзаже

няли, -- ласково читал мои мысли Павел Петрович. -- Я не вас, а себя имел в виду.. Собачьи-то деньги у меня все вышли... Как я обрадовался повороту! Я просто не смел сам предложить... Но у меня -- были, были! Хотя тоже немножко "собачьи", не то на туфельки ребенку, не то... уж не помню. Какая разница! Были, есть, будут! -- Только где вы сейчас возьмете? -- Это не беспокойтесь, -- сказал Павел Петрович. -- Этого хватит, -- сказал он, забирая у меня пятерку. (Я вытащил их три, все, какие у меня были...) -- Этого хватит, -- сказал он, забирая и вторую и внимательно и заботливо провожая взглядом третью, дабы я не опустил ее мимо кармана. Он совсем не шатался, а как-то даже прочнее стоял на ногах и мягче, будто пол стал земляной... Он не спеш

Блох Роберт / Психопат

ем бы вас послушала, но мне действительно необхо- дим отдых. - Ну что ж, хорошо. Я провожу вас. Мне надо закрыть контору. Не ду- маю, что сегодня ночью сюда еще кто-нибудь заедет. Они прошли через холл, он помог ей надеть плащ. Бейтс был очень нело- вок, и Мери почувствовала растущее раздражение, но потом она осознала, в чем дело, и подавила это чувство. Он старался не дотрагиваться до нее. Бедняжка и в самом деле боялся женщин! Он держал фонарик, и Мери вслед за ним покинула дом, пошла по тропин- ке, ведущей к посыпанной гравием подъездной дорожке, опоясывающей мо- тель. Дождь прекратился, но вокруг царил непроглядный мрак, ночь была беззвездной. Обогнув дом, она оглянулась. Второй этаж все еще был ярко освещен. "Интересно, легла ли уже его мать", - под

Богданов Евгений / Вьюга

На дворе вьюжит, птицы куда-то попрятались, котов не видно - греют бока о кирпичи на печках в избах. Люди не вылезают из тулупов и полушубков. Пробираться в дальний угол крепостцы, да еще с ведром, было нелегко. Марфушка старалась ступать за Молчаном след в след и все же набрала в катанки снегу. Сарафанишко пузырился от ветра. Однако добрались до съезжей благополучно. В караулке на лавке дремали два стрельца. Свеча оплыла, фитиль коптил. Молчан, послюнявив пальцы, снял нагар. Что-то шепнул стрельцам - те засуетились. Зажгли слюдяной фонарь, убрали со стола судки из-под еды, хлебные корки. Один из стрельцов отодвинул засов и, отворив дверь в комору, приказал: - Выходи! Узник неторопливо поднялся, спросил: - Куда поведешь, стрелец? - Не дале порога. Вымыть пол велен

Бойм Александр / История одной поездки

наконец, что им здесь ничего не обломится, отстала, пожелав им на прощание много всего нехорошего. Справедливости ради надо отметить, что здесь, на востоке, шпана эта, на внутричелночном жаргоне называемая "помогайлы", деликатна и тактична по сравнению со своими собратьями на западе Китая, где могут и прирезать ненароком. Правда, они в этот день покупать ничего и не собирались, отводя его целиком на первичное ознакомление с ценами. Так шел этот день, обычный день челнока, состоящий из сотни торгов, из десятков попыток его крупно надуть и дюжины мелочных потуг пошарить у него в карманах. Но вот усталое солнце клонится уже к горизонту, и торговцы опускают тяжелые жалюзи на окна лавок, и кто-то поволок уже куда-то картонные коробки

Бондаренко Борис / Пирамида

неизвестное. А потом Ольга сказала: - Слушайте, ребята, я вдрызг разругалась со своими предками. Ничего, если я у вас переночую? - Ну конечно, - сказал Ольф. Ольга посмотрела на него и объяснила: - Удобнее было бы, конечно, пойти к девчонкам, но не хочется будить их. Да, откровенно говоря, я терпеть не могу этих девчонок так же, как и они меня... Это верно, девчонки не любили ее. Да и не только девчонки. Зато те немногие, с кем она по-настоящему была дружна, платили ей самоотверженной преданностью и готовы были для нее на все. Такими друзьями скоро стали для нее Ольф и Дмитрий. Но это было потом, а в тот вечер они чувствовали себя не очень естественно. Они хотели постелить ей на диване, но Ольга запротестовала: - Нет, я уж лучше на

Борхерт В. / Рассказы

мы бредем к новому непостроенному городу, где все окна принадлежат нам, и все женщины, и все, все, все, -- мы бредем к нашему городу, к новому городу, и по ночам наши сердца кричат, как паровозы, от алчности и тоски по родине -- как паровозы. И все паровозы мчатся в новый город. И новый город -- это город, в котором мудрые люди -- учителя и министры -- не лгут и поэты обольщаются лишь разумом своего сердца; это город, в котором не умирают матери и девушки не болеют сифилисом, город, где нет мастерских, изготовляющих протезы, и нет кресел на колесах, город, где дождь называется дождем и солнце -- солнцем, город, где нет подвалов, в которых по ночам крысы пожирают истощенных детей, где нет чердаков, на которых вешаются отцы, оттого что

Боссарт Алла / Повести Зайцева

енях да "техасы" из "Рабочей одежды". Ну, подвинулись, налили. Губу у меня раздуло, но я ничего, лыблюсь в харю его сволочную и опять - ну ничего поделать не могу, так из меня и прет: чего, мол, кореш, за Пражскую весну, за мир-дружбу? "Мало тебе, Михуил? Не жадный, могу добавить". И скалит свою клавиатуру, а зенки на копченой морде белесые, в белых ресницах, как у теленка, радостно вылупил - но не на меня. А на Машку Турманову, прынцессу нашу, генеральскую дочку - та еще сука, что она, что папашка ее. Мария Гавриловна, надо сказать, была у нас редким гостем. Она и к батюшке-то в усадьбу наведывалась за лето раз пять-шесть. Зато зимой торчала тут по неделям. Я тоже зиму в "Приветах" любил: тихо, снег скрипит, идешь на лыжах, в лесу ни души, на деревьях - словно вязаные салфетки,

Бояркин Сергей / Солдаты Афганской войны

строем - тут без этого не обойтись. Времени на строевую подготовку никогда не экономят. От этого монотонного топанья человеческое мышление понижается до самого примитивного уровня - только достаточного, чтобы в нужный момент дружно опустить ногу. Когда целыми часами топчешь плац во всех направлениях под счет: "Р-рас, два!.. Левой! Левой!.. Р-рас, два!.. Левой! Левой!.." - то голова уже ни о чем более высоком думать не может, тело автоматически повинуется только командам, чувства и сознание притупляются. На самом деле муштра - это очень широкий набор воздействий на человека, а не только общепринятое хождение строем. Весь день, с подъема до самого отбоя, только и выполняешь приказы: физические упражнения под счет до полного изн

Браннер Джон / Зыбучий песок

вление закончено:" Пожав плечами, он повернулся, чтобы вернуться той же дорогой, торопясь немного больше необходимого, потому что это мгновенное видение уж слишком соответствовало окружающей его обстановке. - Тириак-но? Голос возник из ниоткуда и произнес это единственное непонятное слово на возрастающей, вопросительной ноте. Пол в смятении замер, луч фонарика заметался по стволам деревьев. Голос, говорящий на незнакомом языке здесь и сейчас, мог означать только то, что его видение стало явью. Затем он увидел ее, беспомощно прикрывающую глаза от света, и ужас бесследно исчез. "Не может быть! Господи, какая крошечная! Как кукла!" Но еще труднее было бы предположить, что сразу две женщины разгуливают по лесу без одежды. 6 Она с

Бреза Тадеуш / Mury Jerycha

уже много лет жил отдельно от жены. Через год или два после свадьбы он уехал за границу, обосновался во Флоренции, где открыл антикварную лавку. Кажется, дело не было особенно прибыльным. Без приданого жены, ее имений, оба они сникли бы, и он, и его магазин. Поэтому после войны надо было возвращаться на родину. И о диво! В Варшаве он оказался одним из самых выдающихся представителей своей профессии. Эмигранты из России привезли с собой горы мебели, картин, ковров, серебра, фарфора. Среди этого множества вещей что-то вдруг поражало князя. Он вникал, оценивал, вывозил. И тут только впервые близко столкнулся с польским искусством. Перед отъездом во Флоренцию он мало что о нем знал, а то, что и знал, позабыл. Искусство могло быть для него итальянским. Подходила также и часть Зап

Бреза Тадеуш / Лабиринт

амилию. Безуспешно. - Скажите, пожалуйста, отцу де Восу, - сказал я тогда, - что звонит тот поляк, который вчера оставил ему письмо. - Понимаю. Наконец отозвался сам де Вое. Я смелей произнес свою фамилию, ему она была знакома. Молчание. Я упомянул о письме. Молчание. Затем я сказал, что привез ему привет от отца. Вместо ответа все то же молчание. И только спросив, может ли он меня принять, я услышал: - К вашим услугам. И тут же, прежде чем я успел поблагодарить и попросить назначить час, он добавил: - В двенадцать. Вам удобно? - Да-да. Я буду точен. - Слава Иисусу Христу. Он говорил тихо. А последние слова произнес еще тише. Если я их уловил, то скорее по наитию, чем на слух. Заканчивая разговор, он, вероятно, уже опускал трубку на рычаг. Я

Бродский Иосиф / Вокруг Иосифа Бродского

этого рабства, по большей части не догадываясь о надвигающейся опасности, настороженный, может быть, но свободный. Следовательно, то, что он может рассказать нам о себе, о своих душевных и умственных обстоятельствах, имеет историческую ценность в том смысле, что история -- это всегда монолог свободных людей, обращенный к рабам. Благодарный и любопытный читатель, несомненно, захочет узнать больше о жизни тех, кто представлен в 32 этом тонком томике. Отсылка к энциклопедиям, монографиям, диссертациям, биографическим заметкам принесет, однако, не слишком много: дети своего времени, русские поэты XIX века, за одним-двумя исключениями, жили недолго. Отпрыски своего класса, они были не так воспитаны, чтобы оставлять после себя большие архивы. Век назад дни поэта могли быть