Книги в электронном виде

Алейхем Шолом / Рассказы

Алейхем Шолом / С ярмарки (с предисловиями автора и критиков)

двора - живите себе сто двадцать лет без меня! Но Серко был не таков. Зная, что ему грозит смерть, он и то не ушел бы. Здесь он родился, здесь и околеет. Тем более что у него были такие зас- тупники, как хозяйские дети. Он снискал расположение в их глазах, хотя Фрума всячески и старалась его опозорить. Многие собаки позавидовали бы харчам и обращению с ним ребят. Они выносили ему в карманах все, что могли найти самого лучшего и самого вкусного в доме. Понятно, тайком, чтобы никто не видел и даже не заподозрил, потому что это могло плохо кончиться и для детей и для собаки. Серко точно определял время завтра- ка, обеда и ужина и высматривал, когда ему вынесут лакомый кусочек. Он даже знал, что у кого в кармане, и тыкался туда мордой. Мудрая собака! А фок

Алейхем Шолом / Тевье-молочник

н -- об Одессе, о Егупце, о том, что он уже раз десять бывал "и на коне и под конем", нынче богач, завтра -- нищий, потом снова при деньгах и опять бедняк... Занимался такими делами, о которых я сроду и не слыхивал, дикими какими-то, несуразными: "гос" и "бес", "акции-шмакции". "Потивилов", "Мальцев-Шмальцев" -- бог его ведает! А счет ведется прямо-таки сумасшедший -- десять тысяч, двадцать тысяч... Деньги -- что щепки! -- Скажу тебе по правде, Менахем-Мендл, -- говорю я ему, -- то, что ты рассказываешь о своих диковинных делах, -- это, конечно, ловкости требует, уметь надо... Но одно мне не совсем понятно: насколько я знаю твою супружницу, меня очень удивляет, что она позволяет тебе эдак носиться и не приезжает к тебе верхом на метле...

Алексеев Вячеслав / Из записок геолога

Алексеев Г. / Зеленые берега

ть. Его взгляд провожают столбы. Провожают и вроде бы охраняют. В картине покой и тишина. Полный покой и мертвая тишина. Временами, правда, занавески чуть колышутся - оттуда, из беско- нечности, веет легкий ветерок. Но вообще-то - покой и тишина. Признаться, бывают минуты, когда я начинаю путать себя с этим челове- ком. Тогда мне кажется, что это я стою там, в картине, у окна под зана- весками, а безухий сидит в кресле и глядит на меня с ухмылкой. Чтобы удостовериться в обратном, я ощупываю свои уши. И всякий раз, слава бо- гу, они оказываются на месте. Но я ничуть не уверен, что так будет и впредь. - А еще кто-нибудь звонил?! - кричу я маме, которая бренчит посудой на кухне. - Да, звонили. - Мама появляется в дверях, вытирая руки о фартук. Он линялы

Алексеев И. / Любовь к живым цветам, рассказ

Алексеев Максим / Ну?!

угубо бдительно". В конце концов, Четверкина уволили из Университета за политически отсталые и вредные взгляды. Буржуазную профессуру обязали сдавать экзамен по диамату. Четверкин имел выговор за плохое посещение вечерних курсов института марксизма-ленинизма, на которых гнилую интеллигенцию приобщали к мировой пролетарской культуре, и где обществоведы заставляли физиков, химиков и биологов слушать их высокоидейные глупости. Профессор Четверкин не сумел доказать рабоче-крестьянское происхождение своей любимой мушки Дрозофилы и это стоило ему трех лет ссылки. Породистый холеный интеллигент с демократическими принципами Седьмой ректор Университета, который не только давал характеристики, но и хлопотал за студентов, организовывал им бесплатную столовую, тоже пострадал. Он не указал,

Алешковский П. / Седьмой чемоданчик

ица держала в руках бидончик. Две склонившиеся друг к другу женские фигуры, казалось, вели безмолвный разговор - в их позах были печаль и тайна, я не решился к ним подойти. Обойдя женщин стороной, я спустился к реке. Хрупкая и легкая хозяйская дочка стояла на коленях на мостике - пускала кораблики из кленовых листьев. Сгибала их пополам, сшивала стебельком, и получались тупоносые парусники. Узловатый ствол дерева, к которому цепляли лодку, в точности повторял линию ее наклона. Рядом с ней он казался массивным и грубым. - Настька! - позвал я. Она вскочила с колен и отряхнула платьице от невидимой пыли. - Сколько лет уже нет Бобров? - Мама говорила, последний дом сгорел за год до моего рождения. Мы поднялись на высокий берег к их дому. Едва увидев меня, хозяйка запричитала: -

Алешковский Юз / Кенгуру

м еще придется покупать в случае засухи у Австралии пшеничку! Я уж не говорю об Америке. - Не придется, - - отвечает Кидалла, - у нас в колхозах кенгуру не водятся. А вы, Боленский, не готовились, кстати, к покушению на Лысенко и других деятелей передовой биологической науки? - Я, гражданин следователь, - вдруг взбесился старикашка, -о такое говно не стану марать свои незаапятнанные руки! - Чистюля. Продолжайте занятия. Ну, мы, Коля, и продолжали... Пять дней живем вместе. Он про всю свою жизнь мне тиснул, а кормили нас по девятой усиленной. Пиво. Раки. Бацилла. И когда я узнал, что старикашка - целочка / его невесту в пятом году булыжником пролетариата убило с баррикады /, и что женщин он близко не нюхал, я вспомнил теле

Алешковский Юз / Рука

шку вожака одинских реакционеров? Никому. А насчет доказательств этого не беспокойтесь. Они будут. Найдем. Иными словами, доказательства есть... Не видел я, кто стрелял в батю моего, Ивана Абрамыча, и выстрелов не слышал, потому что в шоке находился. Не устояла на ногах ребячья душонка. Я даже думаю, Что работает временами у нашей психики механизм спасительной отключки от безумных мгновений жизни... В шоке я был, и прочухался, когда припекло как следует бочину. Избенка наша родная горела, с пола занялась, керосинчика, очевидно, чекисты плеснули, огонь уже образа лизал, а бати моего в пламени не было видно... Только не делайте вид, что не помните того пожара, гражданин Гуров... Конечно, если б не зима, не сидели бы мы сейчас напротив друг друга и

Альмог Рут / Бойкое местечко, рассказ

Андреев Леонид / Жизнь Василия Фивейского

елого сна. За ними потянулся народ; и много молодых, горячих слез, много молодых слов, заостренных и сверкающих, врезалось в душу о. Василия. Когда крестьянин Семен Мосягин трижды отбил земной поклон и, осторожно шагая, двинулся к попу, тот смотрел на него пристально и остро и стоял в позе, не подобающей месту: вытянув шею вперед, сложив руки на груди и пальцами одной пощипывая бороду. Мосягин подошел вплотную и изумился: поп глядел на него и тихо смеялся, раздувая ноздри, как лошадь. - А я тебя давно поджидаю, - сказал, усмехаясь, поп. - Зачем пришел, Мосягин? - Исповедаться, - быстро и охотно ответил Мосягин и дружелюбно оскалил белые зубы, такие ровные, как будто они были отрезаны по нитке. - Что же, легче станет, когда и