Книги в электронном виде

Арцыбашев Михаил / Женщина, стоящая посреди

етало, потому что стволы сосен явственно выступили из мрака и промежутки между ними посерели. На стенах дачи лежал синеватый свет. На дворе побелела трава, и откуда-то потянуло резким ветерком. Звезды как будто углубились в синеву побледневшего неба. Луганович стоял перед калиткой и чутко прислушивался. Глаза у него вдруг стали зорки, слух тонок, движения быстры и ловки. Он все еще не верил тому, что хотел сделать. Было страшно и стыдно, и казалось, что это совершенно невозможно. А вдруг она вовсе и не думала ничего подобного, и выйдет глупо и скверно?.. Но темное желание было уже сильнее голоса рассудка. Нина вдруг вылетела у него из головы, и навязчивое невыносимое представление о большом мягком теле и черных бесстыдных глаз

Арцыбашев Михаил / Записки писателя

ораздо легче - просто проклинать и ругаться. И ругаются бешено, с хохотом, свистом и визгом, как черти в болоте, осыпая меня бранными словами всех цветов, начиная с клеветника, завистника и кончая... бандаром из публичного дома! Несколько статей, которые мне пришлось читать, были озаглавлены так: "Малый о великом"... Это особенно характерно: этой иронией как бы не допускается возможность человеку, независимо от его величины, судить свободно и искренно о каких бы то ни было, хотя бы самых великих вещах, не признается право за человеком иметь свое суждение, если он не имеет титула. Пусть так. Я принимаю эпитет "малый", по сравнению с Толстым, но желаю отвечать тем, кого по их хамскому отношению ко мне и рабскому к Толстому имею право назы

Арцыбашев Михаил / Куприян

орько заплакала, опустив голову на рукав. Она чувствовала себя несчастной не оттого, что тело у нее было избито в сплошной синяк, не оттого, что ждала новых побоев, а оттого, что не могла представить себе будущей жизни, казавшейся ей какой-то темной и страшной дырой. О муже она вовсе не думала, потому что он был муж и казался ей неизбежным и неотвратимым, а его побои - должными и заслуженными. Больше всего ей было жаль Куприяна. При воспоминании о нем она плакала сильнее и с тоской. По временам ей хотелось прямо побежать к нему, только побежать, потому что защитником от мужа, по ее мнению, он быть не мог. Матрена думала, что теперь нельзя уже будет его любить, и горько всхлипывала. Но из всего того, что должно случиться, су

Арцыбашев Михаил / Миллионы

ное чувство гордости легло на губы, а под ним хотелось хоть раз, хотя бы и некстати, просто высказаться. И последнее преодолело. - Может, и не всякий, - с усилием выговорил он, - но когда люди только и приходят за тем, чтобы взять денег, то уже если и придет кто-нибудь так, просто, с открытой душой, все кажется, что это только так, а в глубине души ему надо того же... Что и он не пришел бы, если бы не мог взять денег. И уже настораживаешься... Иногда такая инстинктивная злоба рождается, что и сам оттолкнешь, сделаешься грубым и жестоким... Это очень мучительно, право! В голосе Мижуева вздрогнуло что-то, он опять покривил губы и замолчал. Стало очень тихо, и шум моря показался девушке одиноким и печальным. Она задумалась, и тысячи нежных, ласковых слов заме

Арцыбашев Михаил / Рабочий Шевырев

коричневой перчатке. Голова его, на короткой розовой шее, беззаботно вертелась по сторонам, поворачиваясь то к окнам магазинов, то к встречным женщинам. Особенно женщин он рассматривал легко и приятно. Чувствовалось во всех его движениях, с какими он слегка поворачивал навстречу каждой хорошенькой свое плотно сбитое тело, что он их знает, любит и с гурманским аппетитом использовал достаточно, чтобы чувствовать себя хотя на время спокойным. Должно быть, чувствовали это и женщины. Черные, серые и карие глазки из-под слегка подрисованных ресниц лукаво скользили по его лицу и притворно-конфузливо опускались, когда он ловко и самоуверенно улыбался... не то им, не то самому себе. Но ни на одной взгляд его не останавливался долго. Видно

Арцыбашев Михаил / Рассказы

же. Случаи насилия по отношению к отдельным людям, совершаемые как протест к обществу, встречаются и в произведениях других авторов, наиболее известное из которых, наверное, роман "Преступление и наказание" Федора Михайловича Достоевского. Родион Раскольников вступает в конфликт с обществом, выдвигая идеи, прямо ему противоположные. Результатом этого конфликта послужило убийство старухипроцентщицы и ее сестры Елизаветы. Многие герои Арцыбашева ненавидят жизнь, многие из них кончают с собой, тем самым, бросая вызов жизни. Таким героям целиком посвящен роман "У последней черты", о таких людях говорится в повестях "Тени Утра", "Подпрапорщик Гололобов", "Смех". Всех этих персонажей условно можно разделить на несколько групп, каждая из к

Арцыбашев Михаил / Санин

ночи! - ушел. Зарудин несколько минут неподвижно простоял на месте, глядя вслед уходившему Санину. Он не знал, как принять слова Санина, и на душе у него было смутно и неприятно. Но сейчас же он вспомнил Лиду, усмехаясь, подумал, что Санин - брат Лиды, что он, в сущности, прав, и почувствовал к нему братскую приязнь и дружбу. "Занимательный парень, черт возьми!" - подумал он самодовольно, точно Санин тоже до некоторой степени уже принадлежал ему. Потом он отворил калитку и через освещенный луною двор пошел к своему флигелю. Санин вернулся домой, разделся, лег, укрылся, хотел читать "Так говорит Заратустра", которого нашел у Лиды, но с первых страниц ему стало досадно и скучно. Напыщенные образы не трогали его души. Он плюнул и, бросив

Арцыбашев Михаил / Смерть Ланде

ысль, как-то незаметно для его сознания, ослабила в нем чувство к Ланде и его поступку. - До свидания, - сказал Ланде. - Ваня! - крикнул за дверью дрожащий и странный голос матери Ланде. Губы Ланде страдальчески вздрогнули. - Иди лучше! - тихо, но твердо сказал он Шишмареву. Шишмарев мялся. Деньги почти физически жгли ему руки, точно уворованные. - Просто это надо оставить! - сказал он с легким оттенком смутной, неприятной досады. Ланде покачал головой. - Нет, - сказал он, - это надо сделать. Там страшная нужда, горе... а маме только кажется, что она страдает... Все равно эти деньги я должен был истратить на себя. Мать Ланде вошла. Всегда мягкое, освещенное печалью и добродушием старое лицо ее было возбуждено

Арцыбашев Михаил / Тени утра

едным и невыносимо скучным казалось мне тогда все... Деревня такая серая, мужики пьяницы, ребятишки глупые... существование мое такое же серенькое, глупое... А "там", думаю себе, где-то идет жизнь!.. А теперь все это кажется мне иногда таким милым... до слез!.. И деревня, и лесок березовый, в который я каждый день от скуки ходила гулять, и ребятишки... особенно один... мальчуган там был... И не понимаю себя, как это я могла обнимать березы и плакать от тоски?.. Ну, начинаю думать, может быть, я себе ошибалась и надо ехать назад, жить, как жила? Нет же!.. Опять становится скучно... и не то, что скучно, а обидно же: неужели так и прозябать там всю жизнь? Лиза глубоко вздохнула в своем уголке. - Ну, хорошо!.. - сказал Андреев, кусая усы. -

Арцыбашев Михаил / У последней черты

- спокойно согласился доктор Арнольди. Выражение его лица было совершенно равнодушно, и тем ужаснее звучала невольная ирония его слов. - Так хорошо? - повторил старичок и торжествующе засмеялся, подмигнув доктору, точно своему единомышленнику, который один понимает, какую хитрую штуку он придумал. - Да, хорошо. Доктор Арнольди с усилием понимал этот спутанный, как будто совершенно бессмысленный, но на самом деле полный ужасного смысла бред. Он смотрел на развалину когда-то умного, чуткого, мыслящего, гордого своей мыслью человека, в котором бессильно погасала последняя искорка духа, и видел, какою жалкою является мечта о человеческом бессмертии. Аляповатой, смешной картиной, самоучкой намалеванной на занавесе, за которым скрыв

Арцыбашев Михаил / Человеческая волна

ось, будто он уже всем решительно надоел своим вечным бильярдом и что только из деликатности соглашаются с ним играть. - Поздно уже... - с искренним сожалением, что не может удовлетворить желания Лавренко, к которому чувствовал нежное уважение, ответил Сливин. - Да!.. Поздно!.. - согласился Лавренко, с трудом разобрав на часах два с четвертью. - Ну, до свидания, голубь мой!.. Завтра, может быть, не увидимся?.. Вы где будете?.. - Я на заводе Костюковского. Прощайте, голубчик!.. Они крепко, хотя немного стесняясь, поцеловались, и оба почувствовали теплую, грустную нежность друг к другу. - Ну, прощайте, голубь, не поминайте лихом, коли что!.. Высокая фигура Сливина, зыбко маяча во мраке, повернула за угол, и опять Лавренко оста

Бааль Вольдемар / Источник забвения

виден... Проведенный по макулатурным пунктам поисковый рейд кое-что дал: была обнаружена одна из кип архива Мэтра, в которой оказалась и черная папка, которую старик называл когда-то "главной книгой жизни"... Гремели сцепки, свистели электрички; неподалеку кто-то серьезный настроил транзистор на "Пиковую даму" - как раз начали увертюру. "Я знаю, что вы сказали бы, Мэтр. Вы повторили бы те самые слова, которые, по-вашему, должны были меня успокоить, - дескать, я бы и без вас..." А голоса-образы не унимались - они вопили, шипели, гудели, мяукали, лаяли: "надо немедленно, немедленно... это гениально... а что потом... никаких "потом"... постой, осторожно... препарат назовут "визИном"... может, ничего, анализы покажут минус... рано.